«Природа и Охота», 1893

ВЫПЛАЧ

Выжлец Выплач, чисто костромской породы, происходит от наших же собак: Золотарьки и Поповича. В первую же осень он показал себя вполне достойной собакой и сде­лался всегдашним вожаком нашей стаи. Старые, опытные прежние вожаки стаи сначала не вполне доверяли молодому, еще мало­опытному Выплачу, но уже к концу осени, стоило только оторвать­ся ему, как вся стая, как одна собака, без всякого понуждения со стороны доезжачего, бурно подваливала к нему.

Никто, бывало, раньше Выплача не найдет зверя; да немудрено, когда он обладал таким поиском и таким чутьем, как ни одна гон­чая собака. По крайней мере, мне ни раньше, ни после не доводи­лось видывать подобной гончей.

Едва только размыкали стаю для напуска, как Выплач, не ожидая никаких распоряжений доезжачего, моментально скрывался из глаз, несясь на полном карьере, как лучшая английская скаковая лошадь; проходило несколько минут, и всегда слышался первым его густой ме­таллический баритон, резко всегда выделявшийся среди голосов всей подвалившей к нему стаи.

Никто никогда не видал, чтобы Выплач на поиске приостано­вился, стал бы разнюхивать или копаться даже рысью по кустам: вот он то несется, поднявши нос вверх, даже почти не глядя себе под ноги, несется так, как бы на гону, постоянно меняя направле­ние и забрасываясь из стороны в сторону, то описывает на своем бешеном поиске огромные, сравнительно правильные круги, цен­тром которых всегда почему-то является мой отец, а не какой-ли­бо другой охотник.

Парат он был до невозможности, так что на гону обыкновенно он несся за зверем далеко впереди всей стаи, никогда не скалыва­ясь и не теряя гонного зверя, пока его не убивали.

Мне самому не один раз приходилось поражаться громадностью чутья у Выплача. Стоишь, бывало, на лазу и видишь: далеко где-ни­будь в стороне проскочила шумовая лисица; еще не отозвалась ни од­на собака, покрика доезжачего еще не слышно а уж хитрая матерая кумушка уловила своим чужим ухом какие-то неясные, но не особенно приятные для нее звуки, почуяла ожидающую ее опасность и спешит спастись, спешит улизнуть подобру - поздорову, пока еще эти проклятые со­баки не открыли ее присутствия в острове. Далеко выскочила она от меня и на моих глазах, рассти­лаясь на полном ходу, переходит в другой остров. Мне можно назвать собак на ее след; но я стою молча, притаившись за густым кустом, в той наде­жде, что, быть может, и не одна лисица в острове; зачем же я буду кричать, называть собак и тем ли­шу себя возможности стрелять по другой лисице, тем более, что той, первой, все равно рано или поздно не спастись от чуткого носа Выплача?..

Больше зверя в острове не оказывается. Вся охота направляется дальше, в противополож­ную сторону от того острова, куда скрылась ви­денная мной раньше лисица.

Я только хочу позвать доезжачего и расска­зать ему о виденной мною лисице, как сзади что-то, как буря, ломая кусты, проносится мимо меня, и Выплач уже несется за скрывавшейся раньше лисицей, никогда не придерживаясь следу, а прямо по чутью, наперерез ее ходу. В самом деле: какое должно быть громадное чу­тье у гончей собаки, чтобы не гнать зверя по следу, а стороной от следа, и тем не давать ему возможности хитрить и бросаться из стороны в сторону, обманывая собак? А Выплача ни я, ни кто-либо другой никогда не видели гонящего по самому следу; пусть там стая копается и раз­бирает свежий след, ему он не нужен: он и без следа чует направление, какого придерживает­ся несущийся впереди него зверь...

В лесу вообще редко увидишь Выплача, и к охотнику, а тем более к малознакомому, он не подойдет нипочем; только и увидишь его, ко­гда он, на поиске, перескочит где-либо дорож­ку или пронесется за гонным зве­рем далеко впереди всей стаи.

Убит зверь; собралась около него отдыхающая после жаркого гона стая. Одни из собак выбирают приставшие к их шерсти ре­пьи, другие умильно, пови­ливая правилом, загляды­вают в глаза собирающимся закусывать охотникам, а Выплач только мельком взглянул на убитого зверя и, не приостанавливаясь, уже уносится дальше по кустам, отыскивая нового.

Глядишь, куска не успели проглотить со­бравшиеся к привалу охотники, а уж он залил­ся где-нибудь в стороне, и стая, заслыша его голос, как ураган, уносится от привала.

- Максимушко! Поймал бы ты что ли Выплача, махай его съешь! Рюмки водки не даст выпить, - негодует Сизый, схватывая ружье и с закушен­ным во рту пирожком бегом поспевая на лаз.

-Только тебе и везет, как утопленнику; то Махай был, а теперь Выплач... Да во всем ми­ре не найдешь других таких собак, махай их побери! - часто говаривал он же моему отцу.

Действительно, я себе представляю только, чтобы это было, если бы Махай не погиб преж­девременно, а дожил до Выплача? Тогда хоть всю стаю перевешай и охоться только с двумя собаками - результат все равно был бы тот же. А стая-то ведь у нас была не какая-нибудь: со­бака к собаке, и слава о ней прогремела далеко за пределы нашей губернии.

Отец никогда не признавал собак в комнате, какой бы они породы ни были; но его любимец Выплач был исключением в этом случае и яв­лялся в комнаты, когда ему вздумается; даже на кушетке лежал он в кабинете отца, даже по­дачки получал из его рук.

- Избалуешь ты добрую собаку, махай тебе съешь! - укорял его за это Сизый.

- Выплача ничем не избалуешь! - отвечал ему отец.

И действительно, Выплач не избаловался, а только становился год от году все лучше и лучше.

Как-то летом у нас в имении собрались гос­ти, и все как на подбор охотники. В числе их был знаменитый в то время охотник с гончими Ив.Ал. Т-в, ныне уже умерший. Любил он гон­чих до безумия, до самозабвения, и других ви­дов охоты, как только с гончими, не признавал. Слава о его собаках тоже распространялась да­леко за пределы нашей губернии. Он и умер в лесу, слушая гон своей стаи. (См. мой очерк: Иван Алексеевич).

Как всегда водится, вечером, за ужином, на­чались бесконечные рассказы о разных охотах и собаках. Махай просто слова никому не давал выго­ворить, перебивая всякий рас­сказ и хвастаясь своей дол­голетней охотничьей опытностью.

-Да что толковать долго, махай вас всех заешь! Я стаю графа Потоцкого всю знавал; охотой его в молодости заведовал, а таких со­бак, как был покойный Махай, да вот еще сей­час Выплач у него, ей Богу не видывал; да и нет больше таких, махай их задави!

- Ну найдутся, быть может? - хладнокровно заметил Ив.Ал.

- Найдутся?! - вскипел сразу Махай, вскаки­вая с места, с рюмкой вишневки в правой руке.

- А я говорю, что не найдутся! Говорю, что тот не охотник, тот ничего не понимает, тот свистун какой-то, кто будет говорить, что есть на свете выжлец лучше Выплача, махай его задери.

- Махай, умолкни! - останавливает Сизого отец. Но остановить Махая в эту минуту было так же трудно, как и бешеного коня, закусивше­го удила.

- Где вы найдете такую паратость, такое чу­тье, голос, нестомчивость, наконец, как у Вып­лача, махай его возьми! Да он с утра до вечера вам прогоняет и к рукам не подойдет!

- Да, прогоняет осенью, по прохладе; а вот теперь не угодно ли, в июле - пусть хоть два- три часа погоняет, так и то много значит! - заме­тил один из гостей.

Это замечание явилось для Махая маслом, подлитым в огонь; он даже рюмку вишневки поставил на стол, расплескавши половину ее, и так и набросился на отца.

- Родной мой, махай тебя задави! Разреши доказать им всем завтра, что такое есть наш Выплач... Да я для тебя за это в огонь и в воду, махай меня заешь!

Остальные гости, желая послушать гон соба­ки, слава о которой так сильно разрослась, то­же пристали к отцу с той же просьбой.

Отец согласился, и с вечера еще было отда­но Максиму приказание сомкнуть утром Вып­лача с Вислой (костромская выжловка, с кото­рой Выплач всегда ходил на смычке) и ждать нас у Кривошеевой поляны, где ежегодно был выводок лисиц; причем норы должны были быть заткнуты еще ранее.

Махай, кажется, вовсе не спал в эту ночь; по крайней мере, проснувшись ночью, я видел в окошко, как он разгуливал по двору, попыхи­вая трубочкой и мурлыча себе под нос: «Гром победы раздавайся!»..

Около семи часов утра вся наша компа­ния, в числе девяти человек, уже стояла на Кривошеевской по­ляне, ожидая напуска от ''речонки Нежданки, как еще с вечера распорядил­ся отец.

Все стояли тихо, как-то сосредоточившись в напря­женном ожидании; Ив.Ал. даже побледнел слегка и сто­ял в стороне от общей группы, прислонившись плечом к дереву и нервно покручивая свои густые се­дые усы. Один Махай ни минуты не мог ус­тоять на месте и с горящими глазами перебегал от одного человека к другому, что-то сообщая каждому из них на ухо и энергично жестикули­руя. У меня сильно билось и замирало отчего-то сердце, да в глазах, устремленных в густую, непроницаемую зелень по Нежданке, начали появляться какие-то радужные круги.

Ветра не было; лес как бы застыл в сладкой истоме знойного лета; мертвая тишина стояла вокруг; только какая-то пичужка, умостившись в ветвях березы над нашими головами, безза­ботно чирикала, перепрыгивая с ветки на ветку; по всему день обещал быть очень жарким.

Вдруг все вздрогнули, как один человек, как будто один общий ток электричества коснулся всех: отчаянный плач какой-то раздался за ре­чонкой и нарушил мертвую тишь леса. То Выпач залился по зрячему, проскочивши на лиси­цу; а тут еще через минуту к его баритону при­соединился тонкий, как звон разбитого стекла, плакучий голосок Вислы... Дуэт начался.

Еще более побледнел Ив.Ал.; даже рука его, раньше крутившая ус, так и застыла, приподня­тая на воздухе; отец, сидя на пеньке, чему-то улыбался, всматриваясь в глубь леса; Махай вздыхал, как кузнечный мех; а мне - мне бежать захотелось; я чувствовал, что вся кровь прили­ла мне к лицу и что какая-то неодолимая сила тянет меня туда, в чащу леса, откуда так ясно, так отчетливо несутся звуки гона двух лучших собак нашей стаи.

Было около восьми часов, когда Выплач под­нял лисицу. Лисица попалась старая, опытная, не раз уже бывавшая под гоном всей стаи; но в тысячу раз легче ей было спастись от целой стаи в двадцать смычков, чем от этих двух собак.

Чуть не на десять верст задала она пер­вые круги собакам. Жаркий гон шел без перерыва, даже как бы все усиливаясь и усиливаясь, и чем дальше он продолжал­ся, тем меньше и меньше делались круги тонного зверя. Двадцать раз просилась лисица в забитые норы и двадцать раз возвращалась опять к густому берегу Нежданки, нигде не находя себе спасения.

Вот уж и десять часов, и одиннадцать, а гон все не умолкает ни на минуту.

Жарко невыносимо. Уже все поскидали с себя сюртуки и без всякого соблюдения осторожности разлеглись на зеленой траве Кривошеевой поля­ны, оживленно разговаривая между собой; только один Ив.Ал. как стоял раньше, присло­нившись к дереву, так и остался; доезжачий Ма­ксим тоже подошел к нашей группе и сидел поо­даль, меланхолически почесывая затылок.

Ни на минуту нельзя было приостановиться и отдохнуть лисице; от Вислы еще бы, пожалуй, и могла отделаться она: могла бы обмануть ее, на время залечь где-нибудь под кустами и пе­редохнуть, пока та снова бы подняла ее; но Выплача не обмануть ей ни за что; где тут отдох­нуть ей, когда и приостановиться-то хотя на минутку, дух перевести нельзя: как раз попа­дешь в зубы к этому черту, чуть не на трубе ви­сящему у нее. Несколько раз перерезала она Кривошеевскую поляну, на виду у всей нашей компании, вываливши язык на сторону, страш­но утомленная этой бешеной гоньбой при па­лящем зное красного лета, - и всякий раз мы видели Выплача сейчас же за ней, но далее I0-15 шагов сзади; как на руках, носил он ее; а Висла, та Бог знает как далеко плелась позади, зарьявая все более и более. Вот лисица еще раз перемахнула через поляну, ведя за собою со­бак. Выплач еще ближе позади ее, а Висла только доплелась до поляны, да так и шлепну­лась на брюхо в дождевую лужу, едва перево­дя дыхание.

- Дрянь собака! - сердито заметил отец.

Побойся Бога! Это ли дрянь? Не всем же быть такими чертями, как Выплач, махай его задави!

Дрянь, - повторил отец.

- Максим, ступай и вели принести нам сюда позавтракать! - приказал он доезжачему. Мак­сим поднялся и пошел.

- Максимушка, махай тебя съешь! захвати, брат, ружьецо - надо убить лисицу. Все равно не подловишь этого черта, ведь пропадет, ана­фема, по такой жаре! - распорядился Сизый.

- Не сметь! Делай, что тебе приказывают! - закричал отец.

Все начали уговаривать отца не губить доро­гую собаку, а позволить убить лисицу или хоть норы ее велеть ототкнуть и тем прекратить не­посильный гон; но мой отец, упрямый, как вся­кий хохол, и слышать ничего не хотел; даже Ив.Ал. отказал, когда тот об­ратился к нему с той же просьбой.

Вчера вечером собравшиеся охотники осме­лились сомневаться, что гончая собака может прогонять два-три часа по летней жаре; так он же им докажет, что его любимец Выплач не два часа будет гонять по этой жаре, а пять, шесть, целый день, сутки, наконец, будет гонять, не скалываясь и не умолкая ни на минуту.

В первом часу целая подвода с винами и за­кусками появилась на Кривошеевской поляне.

Махай чуть не плакал, жалея Выплача.

Висла, отдохнувши и охладившись в луже, попыталась было снова погнать чуть не наско­чившую на нее лисицу, но прогнавши только до опушки, шатаясь, вернулась обратно и почти упала в ту же лужу. По приказанию отца Мак­сим едва довел ее до нашего привала; она вся дрожала, несмотря на страшную жару.

На поляне разостлали привезенный ковер, расставили на нем вино и холодные закуски и под аккомпанемент гона Выплача начали пить за его здоровье.

Махай моментально утешился.

Был уже третий час дня, а Выплач все еще го­нял, не смолкая ни на минуту.

Лицо отца начало выражать беспокойство и боязнь потерять любимую собаку.

- Это безбожно, наконец! - вырвалось у Ив.Ал.

Отец только посмотрел на него и ничего не ответил. Но вот еще раз на поляну, шатаясь, с опущенной вниз трубой и вываленным на сто­рону черным языком, выплелась лисица, а сле­дом за ней и Выплач. Вот она уже поляну про­скакивает, еще 20-30 шагов, и она опять в кус­тах берега Нежданки...

- Бери ее, Выплач! - закричал отец, вскаки­вая с места.

Как будто голос отца подбодрил его любим­ца, как будто силы и энергии ему придал: ка­жется, все силы сразу напряг он, сделав два - три громадных прыжка, и у самых кустов пока­тился через голову, взявши по месту лисицу.

Дружное «ура» грянуло на поляне, зазвонили брошенные и разбитые рюмки, и все мы, как один человек, бросились к Выплачу, не разби­рая ни луж, ни других препятствий. Махай, зап­нувшись за что-то по дороге, полетел головой в одну из луж и выскочил оттуда не чище черта.

Но вот мы у сгоненной лисицы: Выплач лежит, положивши на нее передние лапы, как бы бо­ясь, что она снова воскреснет и убежит; он тяжело переводит дыхание, пена на его высунутом языке, но глаза так же ласково глядят на моего отца, так же, как и всегда, помахивал он прави­лом и скалил зубы, недоуме­вая, что случилось, что он сделал особенного, что по та­кой жаре прогонял лисицу семь часов; да и не попадись она ему в зубы сейчас - и еще бы гонял он ее, гонял бы до тех пор, пока не словил бы. Удивительная штука, подумаешь!

Новое бурное «ура» над Выплачем и мерт­вой лисицей; Ив.Ал. душит моего отца в своих объятиях, а Махай, грязный, перепачканный Махай, закрывши лицо руками, рыдает, как обиженный чем-то ребенок. Я не понимаю, от­чего он плачет; мне смешно даже кажется это; но в то же время я сам чувствую, что что-то сжимает мое горло, а по щекам ползут какие-то горячие капли - пот, пот, должно быть...

- Максим, шампанского сюда! Да дам при­гласить, живо! - приказывает отец, освобожда­ясь от объятий Ив.Ал.

- Экое чучело какое! настоящий Махай! - го­ворит он, указывая на все еще всхлипывающе­го, перепачканного Сизого.

До глубокой ночи шел пир на Кривошеев­ской поляне, освещенной ярким отблеском разложенных костров. Пили за здоровье Вып­лача, за его потомство, кричали ему «ура»; а он, как ни в чем не бывало, вертелся тут же, ла­комясь вкусными подачками и ласкаясь к отцу (больше он никогда ни к кому не ласкался); да­же домой сбегал он, и, закусивши там изрядно овсянкой, бочка-бочкой снова явился к нам.

Не увидишь больше таких собак, и в прежние времена их было мало, - наперечет все они; а те­перь, думается мне, что даже и нет их: переве­лись старинные помещики-охотники, переве­лись старые охоты - и собаки перевелись с ними.

При Выплаче у нас не было случая, чтобы пропадал раненый зверь.

Бывало, скроется, уведет за собою неведомо куда собак подстреленная кем-нибудь лисица; понятно, словят и придушат они ее; где ее искать по обширному лесу, по болотинам и зарослям?

- Выплач! где лисичка, веди! - скажет, быва­ло, отец.

И ведет его Выплач, повизгивая от радости и скаля зубы; ведет шагом, не уносясь вперед, пока не приведет к мертвой лисице.

А по волкам какой это был злобный гонец, так прямо на удивление! Ничего другого - ни лисицы, ни зайца не погонит Выплач, раз в ост­рове есть хотя один волк.

Сила у него была просто неимоверная. Бра­ли мы как-то два выводка волков в Ващенковском Бору, который у нас назывался «садком», благодаря обилию в нем всякого зверя.

Дело было позднею осенью. Собаки гоняли не переставая, разбившись на несколько ма­леньких стай. Во всех концах бора погромыхи­вали выстрелы; только мне не везло: я не стре­лял еще ни разу, даже хвоста волчьего не ви­дел. Я сам виноват был в этом, потому что не стоял на лазу, где поставил меня отец, а пере­бегал с места на место, мастеря волка из-под гона, и забрался, наконец, в такую чащу, что не знал, как мне и выбраться обратно.

Осторожно пробираюсь я по густым кустам по направлению чуть слышного мне гона; ружье заброшено у меня за плечи; в одной руке папи­роса, а в другой спичечница, и я собираюсь за­куривать. Куст загораживает мне дорогу; я под­нимаю глаза, желая обойти его, и останавлива­юсь, застывши с одной приподнятой ногой, как журавль на болоте... Впереди меня, шагах в со­рока, спиной ко мне, сидит громадный волчи- на, с доброго теленка ростом, и чутко прислу­шивается к звукам доносящегося до него гона.

Папироса и спичечница полетели в траву; рука осторожно протянулась за спину за ружь­ем... еще момент - и два моих выстрела слива­ются в один... Волк делает огромный прыжок вверх и остается на месте с перебитым задом; уйти ему нельзя: задние ноги не действуют, и он ползет не от меня, а ко мне, кляцая страш­ными, такими белыми зубами, и дико сверкая глазами. Не понимаю и даже не помню, что случилось со мной в ту минуту: испугался ли я сильно, или просто остолбенел от неожидан­ной встречи, но я даже бежать не пытаюсь, да­же не соображу, что нужно зарядить ружье, добить раненого зверя

Вот волк уже совсем близко от меня; таким злобным огнем горят его глаза... Машинально .я подымаю за стволы свое ружье вверх и со всей силы опускаю его на голову зверя... Чуд­ной ложи моего нового, дорогого Лебеды - как не бывало... Волк, было опрокинувшийся после сильного удара, снова справился и снова пол­зет ко мне... Я отступаю, судорожно сжимая в руках стволы, и ору не своим голосом.

Вдруг из кустов выскакивает, как мне показа­лось сначала, новый волк - и Выплач, как пьявка, впивается в раненого мною волка... Страшная свалка идет передо мной; рев злобный какой-то, хрипение слышится мне, и враги, ломая кус­ты, катаются по земле, то подымаясь, то снова падая; а я ору, ору все громче и громче...

Снова кто-то ломится кустами; к нам вылетает на своем Гнедке Максим, сваливается с него на землю, с высоко приподнятым кинжалом, накло­няется над борющимися врагами и вдруг падает на них, запустивши волку кинжал под лопатку. Выплачу едва зубы разнимает он, едва отдувает его и через силу оттаскивает от мертвого волка.

- Эх! ружья жалко! - изрекает он через мину­ту, хладнокровно обтирая свой окровавленный кинжал.

- Дурак, махай тебя съешь! - ругается Сизый, разглядывая обломки моей ложи.

- Ну, можно ли кричать так? Перепугал всех, а еще охотник! - говорил отец, улыбаясь

Да и волк же!, я такого еще не видывал.

- Молодец - мужчина !- одобряет Ив.Ал.

Откуда они взялись все около меня, я ниче­го не знаю, ничего не понимаю сначала и долго еще стою на одном месте, сжимая в руках ство­лы своего испорченного ружья.

В летнее время Выплач тоже не оставался без дела, а работал на славу по уткам. Ни од­ной легавой я никогда не видал, чтобы была так идеальна хороша на утиной охоте по вы­водкам, как Выплач! Возьму я, бывало, его с со­бой, да еще костромскую же небольшую вы­жловку Песню и наслаждаюсь музыкой гона, по болотам; а часа через три являюсь домой, весь обвешанный набитыми утками.

- Испортишь ты мне Песню! За Выплача я не боюсь, того ничем не испортишь! - говорил мне отец, глядя на мою сияющую от удачной охоты физиономию.

- Баловство одно только, махай его съешь! - сердится Сизый.

И действительно, Песню я-таки испортил в конце концов: она начала отзываться в лесу по каждому взлетевшему вальдшнепу, по каждой птице; зато Выплач остался той же, что и был, дорогой собакой.

Никогда Выплач не мял птицы, а если и не подаст, бывало, в руки, то всегда вынесет из воды и положит на берегу болота, не смявши ни одного перышка.

Замечательно, что я зачастую, ходя с ним по болотам за утиными выводками, стрелял из под него бекасов и дупелей, все равно как бы из-под легавой. Он тянул по бекасу или дупе­лю, даже на стойке стоял, но, понятно, сравни­тельно недолго и в далеко не красивой позе, но все-таки стоял и тем давал мне возможность подойти к нему на выстрел.

Жил у нас Выплач до глубокой старости и, уже будучи четырнадцати лет, с разбитым за­дом, гонял, как и прежде, всегда поднимая раньше всех собак зверя и ведя на гону за со­бою всю стаю.

Странно, но из его детей ни один не оправ­дал возлагаемых на него надежд. Просто непо­нятно, отчего бы могло быть это.

Выплач имел тот порок, что был не позывист и никогда не шел на рог, раз в лесу оставался хотя один заяц; а дети его, наоборот, даже не­званые являлись в лесу к охотникам и всячески мастерили по кустам, стараясь словить зайчика из-под гону и с аппетитом скушать его.

- Ты бы заказал им лучше ружья маленькие - пусть бы охотились, когда перевешать их не хочешь, махай их задави! - говорил моему от­цу Сизый.

И действительно, пришлось, чтобы не пор­тить нашу стаю, перевести все потомство зна­менитого Выплача.

Вот тут и говорите после этого, что яблочко от яблони недалеко катится!

В один год со смертью Выплача умер и Иван Петрович Сизый, тоже, надо полагать, от старос­ти. Целую осень скрипел он, как старое подруб­ленное дерево, и то лежал, не вставая по неделям в постели, то расхаживал взад и вперед по своей комнате и даже к общему обеду сходил вниз.

-Эх! погонять бы теперь, махай его задави, ловко! - все твердил он.

С первыми признаками зимы его не стало. Мир твоему праху, дорогой товарищ и дель­ный старый охотник!...

Н. ЯБЛОНСКИЙ