Из книги «ПОРТРЕТЫ  ГОНЧАТНИКОВ»

Иван Николаевич КАМЫНИН

Когда я обращаюсь к моим юношеским воспоминаниям, выставки охотничьих собак в московском Манеже оказываются наиболее сохранившимися в памяти, полными какой-то праздничности и глубокой взволнованности.

Уже подъезжая к Манежу, я слышал собачий лай (кое-кто из запоздавших владельцев спешил со своими питомцами), а войдя в Манеж, попадал в какую-то сказочную, как мне казалось, атмосферу.

Пахло хвоей зеленых елок, во множестве украшавших Манеж, у самого входа помещался огромный киоск, на котором сверкала серебром и хрусталем масса различных призов от Фаберже, Овчинникова, Хлебникова, Ломбардо (известные ювелирные фирмы) в виде кубков, братин, салатниц, наборов с вилками и ножами, золотых и серебряных жетонов и медалей различных, охотничьих обществ. По бокам этой выставки призов стояли, держа в лапах деревянные большие блюда, огромные чучела медведей и располагались группы волков.

- За киоском начинался сказочный для меня охотничий мир со стаями гончих, расположенных на особых деревянных нарах, в виде восьмигранников, задрапированных снизу, а сверху украшенных красными флажками, столь знакомыми каждому, кто охотился зимой окладом на лис и волков по псковскому способу. Нары эти густо устланы были снопами янтарно-желтой соломы, а на ней лежали клубком или стояли гончие различных охот: Камынина, Живаго, Алексеева, Соколова, Садовникова и т. д.

Возле каждой стаи находились доезжачие и выжлятники, одетые в казакины, с рогами за плечами, с арапниками в руках.

Каждая охота, подобно скаковым или беговым конюшням, имела свой цвет.

Так, казакины охотников Камынина были ярко-красными, а папахи белыми, казакины охотников Алексеева — синими с красной выпушкой, а папахи черными, Живаго — зелеными.

Стаи гончих охватывали полукругом нары с борзыми, которые в большинстве своем были светлых окрасов — белые или половые — и красиво контрастировали с более темными окрасами русских гончих.

При борзых находились охотники-борзятники в тех же живописных костюмах — с кинжалами в серебряных ножнах на кавказских наборных поясах, с сыромятными сворами, надетыми через плечо.

Вокруг собак ходили псовые охотники, одетые в охотничьи куртки, поддевки и другие специфические костюмы, в подшитых щегольских поярковых валенках, сводили с нар собак и делились своими замечаниями, превращавшимися частенько в горячий спор и собиравшими толпу знатоков и любопытных.

Дальше, во всю длину и ширь Манежа, были расположены  другие, уже не интересовавшие меня, породы собак: пойнтера, английские, ирландские и гордон-сеттеры, фоксы, таксы, лайки, за которыми шли уже комнатные породы: сенбернары, ньюфаундленды, доги, пуделя, шпицы, мопсы, кинг-чарльсы, болонки.

Среди последних, выставленных в разукрашенных, как бонбоньерка, корзиночках, с бантиками вокруг шеи или на челках, щеголявших своей миниатюрностью и изнеженностью, находилась и прославленная обладательница многих призов и золотых медалей болонка-крошка Незабудка, принадлежавшая Бланш де ля Рош, весившая всего полтора фунта.

Около комнатных собак сидели дамы в котиковых и каракулевых манто, с бриллиантами в ушах, и здесь, заглушая запах псины, пахло заграничными духами Коти и Убигана.

Но моей стихией были гончие и борзые.

Помню, как я с замиранием сердца приближался к стаям гончих с их казавшимися мне столь неприступными псарями, которые, еле отвечали на вопросы невзрачного человечка в гимназической форме; помню, с каким жадным любопытством взирал я, когда кто-нибудь из маститых гончатников заставлял для себя сводить с круга из стаи какую-нибудь из гончих.

Тотчас же вокруг сведенного выжлеца или выжловки возникал кружок любителей, и начинался спор о статях собаки, о спуске ребер, о брылях, о гоне, о лапах, об общей сырости или о недостаточном подшерстке, слишком резко выраженном чепраке и т. д. . Особым же удовольствием для меня было видеть, как стаи гончих для прогулки сводили с помоста, на котором они помещались, и стая, в одной охоте на смычках, в другой — разомкнутая, послушно, клубком, шла по Манежу за своим повелителем доезжачим среди оглушительного лая бросавшихся к ней со всех сторонпривязанных собак других пород, между нар которых приходилось ей проходить, чтобы выйти на улицу и попасть в Александровский сад.

В это время я ни с кем из владельцев стай не был лично знаком, кроме И. Н. Камынина, с которым судьба столкнула меня совершенно случайно у одного из ушедших на пенсию артистов, так как Иван Николаевич Камынин одно время был артистом, несмотря на свое легкое заикание. Было ли оно у него всегда или явилось впоследствии, я не знаю, но во время моего знакомства оно было налицо.

Я знал, что у него имеется небольшая усадьба в Бронницком уезде под Москвой, что он живет очень скромно, скорее даже бедно, что собаки его широко известны и приносят ему некоторый доход, так как он возит свою стаю с выставки на выставку, из города в город, за что кто-то в шутку окрестил ее «стаей вездесущего Камынина».

И вот, когда возле его стаи появилась его небольшая, невзрачная, скромная фигура, я воспользовался своим знакомством и не без чувства мальчишеской гордости попросил его приказать свести с круга нескольких гончих, став с ним сейчас же центром для окруживших нас любителей и любопытных. А я, я сыпал тонкими, как мне казалось, замечаниями, нарочно заставляя обращать на себя внимание...

Но вот совместно с Камыниным мы уже сводим гончих из стай Алексеева и Живаго, и с этого памятного дня доезжачие Камынина, Алексеева и Живаго приветствуют мое появление на выставке, снимая шапки.

Как мало надо для юношеского тщеславия...

Гончие Камынина были в большинстве своем багряного окраса, под легким чепраком, сухие, но не одинакового роста — среди очень крупных собак находились и мелкие, хотя и очень типичные, ладные и породные, как, например, Соловка, позднее перешедшая ко мне. Камьнинские гончие несли в себе крови известных охот: Охотникова, Макарова, Свечина, Белоусова, Меншикова-Корейша, малоизвестной охоты Киселева, Рыдало которого мог считаться почти идеалом, по словам самого Камынина, русской гончей.

Его прославленные Милка II, Рыдало, Гудок, Шумишка, Камертон, Соловка, получившие жетоны Русского охотничьего клуба в память Ломовского за лучшую гончую или призы за лучшего выжлеца или выжловку, заставляли меня неизменно любоваться ими, но я знал, что приобрести их я не могу, что они для меня «зелен виноград».

Но они заполонили мое юношеское воображение, они стали моей мечтой, и сердце ныло от радостной встречи с ними на выставках.

Сопровождавший их шепоток, что они у Ивана Николаевича Камынина только выставочные, а не рабочие, подтверждаемый наличием у них отросших когтей, которые стучали по деревянным помостам, по которым их сводили с круга на песок Манежа, заставил меня при формировании моей стаи отказаться от них и сделать ставку на гончих М. И. Алексеева.

Однако, будучи осведомлен, что и Алексеев и Живаго, да и многие другие охотники, приливают к своим гончим кровь камынинских собак и получают рабочее потомство, я уже позднее, обзаведясь алексеевскими гончими, получил от милейшего Ивана Николаевича его маленькую выжловку Соловку, от которой имел хороших дельных работников.

Денежные дела Камынина шли все хуже, он принужден был все уменьшать и уменьшать количество своих собак, все реже встречались выдающиеся экземпляры, и, наконец, он продал остатки своей когда-то гремевшей стаи П. П. Шорыгину.

После революции мы встретились с Иваном Николаевичем уже в печати. Он никогда раньше не писал, в охотничьих журналах его имя появлялось только в выставочных отчетах судей по отделу гончих, как владельца.

Но вот на страницах журнала «Охотник» за 1925—1926 гг. сразу появились три его заметки. В одной, крайне интересной и содержательной, он знакомил читателей с историей происхождения своих гончих.

В другой («Мысли старого охотника») он изложил свои впечатления о только что прошедшей 1-й Всероссийской выставке собак (1925г.) и хотел высказать свой взгляд на то, что выдающиеся экземпляры русской гончей, приближающиеся к идеалу, редко встречались и на прежних выставках и не встретились ему и на только что состоявшейся.

Эти безобидные мысли, в основном вполне справедливые, были изложены, по свойственному ему косноязычию, так сумбурно, что выходило, что русских гончих как будто нет и вовсе не существовало.

Он писал: «Нет их, русских гончих, и не поможет делу то, что на настоящей выставке целые стаи (В. Ф. Хлебникова, М. Ф. Лукина) фигурируют как «русские» гончие. И на прежних выставках приходилось видеть прекрасные однотипные стаи с выдающимися экземплярами (М. И. Алексеева, Н. П. Пахомова, Живаго, Крамаренко, да, пожалуй, и мои, возглавляемые Милкой и Камертоном), значившиеся «русскими», но не бывшими таковыми».

И дальше он бросал уже упрек судьям: «Раз нет налицо всех признаков чистоты, то нельзя поступаться требованиями таковой, увлекаясь тем, что стаи хороши, и тем вводить в заблуждение молодых и начинающих охотников, которые приходят на выставку не только посмотреть, но и поучиться».

Так как судьями по отделу гончих на 1-й Всероссийской выставке собак были я и М. И. Алексеев, то мне, по согласованию с Михаилом Ивановичем, пришлось выступить в печати, чтобы доказать несправедливость обвинения Камынина, утверждавшего, что русской гончей не существовало и не существует.

Эта моя статья вызвала его резкий ответ, помещенный, в нарушение обычной авторской этики, в том же номере, сейчас же вслед за моей заметкой.

Увы, я сразу узнал в его ответе желчную и развязную руку В. Н. Каверзнева, имевшего свои счеты с нами — членами комиссии кровного собаководства при Всекохотсоюзе.

Когда через несколько времени я встретил Ивана Николаевича Камынина, я подал ему руку, а он, честный, хороший человек, со слезами бросился обнимать меня, произнося: «Это Каверзнев... Это Каверзнев...»

Я и раньше простил ему его подпись под чужой статьей, а вспомнив в этот миг его прежнее внимание ко мне, скромному гимназисту, искренно расцеловал его и крепко, крепко пожал ему руку, чтоб навсегда унести в памяти светлый образ этого простого сердечного человека, так искренно любившего, как он умел, все-таки существовавших и существующих и поныне русских гончих.

Н. П. ПАХОМОВ